Кебра Нагаст утверждает: то, что мы зовем судьбой или случаем, есть следствие вмешательства Бога в события мира людей. Однако, то, как мы встречаем эти события, — наша личная судьба, свободная воля каждого мужчины или женщины тем или иным образом встречать, выполнять задуманное, приносить в жертву, сводить что-либо на нет и от чего-либо уклоняться. Другими словами, подобно Соломону, когда он обнаружил потерю Госпожи Сион, мы обладаем свободной волей принимать любые решения, которые, в свою очередь, будут влиять на остаток наших дней.
Жил-был один человек, который бродил-скитался по улицам Порт Мария. Все мы его боялись. Американцы называли его сумасшедшим, ненормальным, отвязанным, человеком со съехавшей крышей. Однако на острове Ямайка такие люди известны просто как «безумцы». Их называют так независимо от пола и возра ста, и нет в этом слове ни иронии, ни сарказма — про-сто недвусмысленное признание факта.
В Америке и других странах «первого мира» для таких людей существуют психбольницы, но на Ямайке их очень мало. Так что безумие вольно скитается по улицам городов, размахивает руками и обращает свои вопли к вечности. Грязные, оборванные, они шляются по улицам, исполняя свой вечный танец голода, танец ярости или дуракаваляния либо временами разыгрывая опасных преступников.
Как правило, безумцев считают теми, кто они есть: людьми настолько побитыми во всех смыслах, что для них еда из помойного бачка кажется более привлекательной, чем обычная порция горячего риса. Часто можно слышать, как они взывают к небесам, жалуясь на свою горестную жизнь. Иногда они поднимают такой вой, что сам Иов в сравнении с ними может показаться счастливцем с рождественской детской открытки.
В нашей деревне Порт Мария живет такой безумец, вопящий тут и там на улицах, сотрясая воздух, — маленький человечек по имени Ранэвэй.
Вот уже более десяти лет этот человек с его заостренной железякой, рассекающей воздух у него над головой, являлся моей злой судьбой. Если он шел по Кок-стрит или Уорнер-лэйн, мы видели, как он целится в небо и изрыгает поток ругательств, обращенных к белой расе в целом и ко мне в частности.
Те, кто замечал его, как правило, не обращали на него внимания, когда он проходил мимо, ругаясь и извергая проклятия, но мне было очень не по себе находиться вблизи этой ветряной мельницы с заостренной саблей, не говоря уже о вулканическом извержении его словес.
Казалось, никому нет дела до неистовой ярости этого человека, его словесного потока; никто, казалось, ничего и не слышит — никто, кроме меня.
Но реально я ничего не мог поделать с этим Ранэ-вэем, только лишь отстраниться.
Однажды я беседовал со своим старым другом Рагги.
— Слушай, Джер, — сказал он возбужденно, — для меня ты не ямаец по двум причинам.
Я усмехнулся:
— И каковы же они?
— Первая — я уверен, ты никогда не видел мертвеца.
Я кивнул в знак того, что это правда. Я ни разу не видел ни мертвого, ни умирающего, пока был на Ямайке. Много всего великого и ужасного довелось мне увидеть здесь, но только не это. Я присутствовал при бунте в Кингстоне, когда спустили собак, чтобы те порвали в клочья толпу, вышедшую из-под контроля во время одного концерта. Я наблюдал дележ земли в африкан-ском стиле, когда две семьи встретились в условленном месте и стали бросать друг в друга камни. Я видел то, что не может быть названо никаким другим словом, кроме как «призрак». Я видел драки с увечьями и безумие, красоту и поэзию. Но я никогда не видел мертвеца и никогда не разговаривал с безумцем.
И какова же вторая причина?
Во-вторых, ты никогда не разговаривал с Ранэвэем.
Так это должен быть Ранэвэй? Тогда я скоро
пообщаюсь со всеми мертвецами.
Глаза Рагги сощурились, прежде чем он разразился смехом.
— Правда, правда, — сплевывал он, пытаясь взять себя в руки.
— Когда последний раз ты сам видел мертвеца? — спросил я его.
— Вижу постоянно, — он ответил. Затем он рассказал мне, что работал в морге, где в его задачу входило «размягчать» тела для похорон.
— Размягчать?
— Да, бить их, чтобы придать нужную форму. Он немного посмеялся, затем принял серьезный вид.
— Можно сказать, что я массажировал их. Но что я делал реально, так это бил их палкой, чтобы они размякли.
— И ты предлагаешь мне заняться этим, чтобы стать уважаемым ямайцем? — пошутил я.
Он ответил, переходя на патву:
— Даже малый ребенок хочет посмотреть на мертвого. Это полезно для сердца, мон.
— Видеть мертвого и знать, что ты все еще живой?
— Видеть мертвого, — настаивал Рагги, — приносит пользу человеку.
— Так ты предлагаешь сегодня днем сходить мне в морг? — снова пошутил я.
Он хорошенько посмеялся.
— Что должно случиться, то случится, — заключил он.
Рагги похлопал меня по спине:
— Так-то.
Британцы обычно называют этот остров Доктор Ямайка. Очень подходящее название.
Обычно мне всегда представлялся случай встретить то, чего просило мое сердце. Поэтому и то, и другое, о чем говорил Рагги, — увидеть мертвеца и поговорить с безумцем — случилось со мной в течение одного дня, прямо перед моим отъездом в Штаты.
Катясь по Монтего Бэй на том самом автобусе Эрни по имени Счастливый, мы оказались в пробке. Автобус, ехавший впереди нас, стараясь избежать лобового столкновения, выехал на тротуар и перевернулся.
Эрни остановился, подъехала полиция составить протокол. По какой-то причине я оказался первым, кто заметил человека, вывалившегося из перевернутого автобуса. Он смотрел на меня глубоким, пронизывающим взглядом. Затем закрыл глаза и умер. Вскоре люди, толпившиеся на тротуаре, заботливо прикрыли его лицо банановым листом. Это старый обычай: лист банана, прикрывающий лицо, означает, что человек умер.
Возвращаясь в Порт Мария, я все думал, почему этот человек так пристально смотрел в мои глаза. Казалось, он больше никого и ничего не видел.
Почему я?
Ощущение его пронзительного взгляда, эти глаза незнакомца, ставшие тебе до боли знакомыми, — все это не так легко забыть.
Да я и не собираюсь забывать.
Мой приемный сын Сава говорит об этом так:
Некоторые живые люди — мертвые, а некото
рые мертвые люди — живые.
В тот же день, словно по велению самой судьбы, я встретил Ранэвэя, лицом к лицу. Вот как это случилось. Как только автобус Эрни прибыл в Порт Мария, я вышел на солнце, и на улице почти прямо передо мной, как будто специально выбрав место, возник Ра-нэвэй. При нем была его привычная сабля, и он крутил ею в воздухе, проклиная белых людей.
Он подошел ближе. Я был буквально прижат к стене. Он стоял в нескольких футах от меня и гневно ругался.
Я совсем близко услышал свист мачете.
Увииип-увуууш-шшшшив.
Я почувствовал смертельное дыхание мачете. До меня донеслась исходящая от Ранэвэя прогорклая вонь. Мы были друг от друга на расстоянии вытянутой руки.
Так же как в случае с мертвым, у меня было ощущение, будто я тону в устремленных на меня глазах.
Я посмотрел на Ранэвэя так, словно он был мой хороший приятель.
Я старался не замечать ничего, что было связано с ним, его запаха, его одежды, его лица. Я видел только его пристальные глаза, приковывавшие меня к нему. Одним краем глаза я видел его руку, поднимавшую мачете. Лезвие сверкнуло на солнце.
Затем какая-то сила подвигла меня сделать шаг, но не назад, а вперед. Сокращая дистанцию между нами, я сделал еще два стратегических шага.
Мачете медленно опустилось — как ворота у моста; ее острие скользнуло мне по локтю, но не причинило вреда.
Ранэвэй с яростью смотрел на меня. Тут же, казалось, из ниоткуда возникла большая толпа. Я почувствовал на себе любопытные взгляды. Но все-таки было только одно, что я осознавал полностью, и это был взгляд Ранэвэя. Больше ничего не существовало, только две темные точки, откуда исходил взгляд безумца. Я был прикован к нему так же, как он был прикован ко мне.
Мы пристально смотрели друг на друга.
Наконец мои губы начали меня слушаться, и я сказал ему:
— Ранэвэй, мне говорили, что ты — добрая и нежная душа. Почему же, я спрашиваю себя, за все эти годы, пока мы видели друг друга, я так и не сделал шаг навстречу тебе? Почему за все эти годы я так и не подошел к тебе, чтобы мы смогли поговорить как человек с человеком? Я так и не смог найти ответа на этот вопрос, но ты уже ответил за меня тем, что ты делаешь сейчас — тычешь ножом в живот своему брату.
Рот Ранэвэя задрожал, как будто его прищемили. Взгляд его смягчился. Он пробормотал что-то похожее на детские всхлипывания, потом взял себя в руки. Голос его стал сливочным, мягким, как масло.
— Вы джентльмен, — сказал он на безупречном английском. — А джентльмен — этот тот, кто заслуживает уважения, и это много раз больше того, что может предложить вам мой скромный офис. Я прошу вас, милостивый сэр, простить мне мою ошибку, и пусть все эти годы канут в пучине забвения. Я прошу у вас прощения.
Затем, чуть отклонившись назад, Ранэвэй развернулся и галантно удалился. Я наблюдал, как он уходит.
Случилось нечто сакральное. Маленькое чудо взаимоуважения.
Тем же вечером Рагги, выслушав мой рассказ об этом случае, напомнил мне:
— Даже у мертвого есть что рассказать, а безумец не столько безумен, сколько голоден. Дай ему тарелку риса, и его язык заработает от еды, а вовсе не от осуждения. На этой земле много людей, которые просто хотят жить. Каждый день мы идем по жизни и принимаем ее как должное. Слава и хвала этой жизни, мон. Не опускай головы. Не сетуй на свою участь. Смотри прямо в глаза человеку, который рядом с тобой, ибо эта личность может быть самим Господом Богом. Да, так оно и есть.
Уезжая на следующее утро, возвращаясь в Штаты, я пообещал себе, что никогда не забуду урок самоуважения, преподанный мне этим островом. Мы все идем по узкой тропке — полагаю, между смертью и безумием, — и наши жизни никогда не состоят из одного только плотского, тяжелого, или одного только светлого, духовного. Мы сделаны из того и другого, но выбор всегда наш; как сказал Боб Марли, мы можем быть легкими как перышко или тяжелыми как свинец и можем сами выбирать: жить нам в аду или в раю, петь нам вместе с ангелами или танцевать с демонами. Выбор всегда за нами.


Нет комментариев, но ты можешь быть первым

Получить комментарии в RSS

Оставьте комментарий