Кебра Нагаст. Глава 1. Земля

  1. 1. Земля. Часть 1
  2. 1. Земля. Часть 2
  3. 1. Земля. Часть 3

На Ямайке ссылки на Библию и Кебра Нагаст можно почувствовать в самом ритме повседневной, жизни. Некоторые говорят, что Джон Каноэ, или праздник Джонкану — частично танец, частично пантомима, разыгрываемая к Рождеству, — это Ноев Ковчег и одновременно Ковчег Спасения. В Библии Лестница Иакова означает путь в небеса для ангелов, которых видит во сне Иаков. Лестница Иакова на Ямайке, однако, вырезана в скале, из камня и глины, и, по словам очевидцев, время от времени по ней спускаются и поднимаются ангелы. А может быть, имя Джон Каноэ происходит из языка ив, языка Восточной Ганы и Того, в котором «дзону кану» означает волшебника.

Jonh Canoe, — группы разодетых и разукрашенных танцоров и музыкантов, участников традиционного рождественского уличного шествия в Кингстоне и вообще по всей Ямайке. Такие празднества со сходным названием распространены по всему Карнбскому побережью.

Эти старики, бредущие в своих высоких черных резиновых сапогах по извилистым ямайским тропинкам, возвращаясь домой под вечер, с опаленными лицами и огнем в глазах, напомнили Эрни, что в любом случае лучше находиться в движении, чем в неподвижности. «Ибо так или иначе, — прокомментировал он, когда мы свернули к местечку Оракабесса, где он вырос, — человек, он как вода; если он замедляет шаг или останавливается, то начинает костенеть». Это же он повторил на патве: «Идти просто так лучше, чем просто так сидеть». Мы встретили это совершенное выражение истины дружным смехом — насколько оно сильнее звучит на патве, чем на обычном английском!

Официальный язык на Ямайке — английский, но по большей части говорят на патве, разговорном ямайско-креольском (специфической смеси английского, испанского и некоторых африканских языков).

Мы въехали в небольшой прибрежный городок, где королем некогда был банан, а мужчины из Оракабесса дружно распевали оригинальные куплеты «Песни Банановой Лодки», неся на своих спинах связки зеленых бананов; по банановой переправе двигались огромные связки, от человека к человеку, с берега на корабли.
Лучшим носильщиком бананов был отец Эрни.
Эрни остановил машину и указал на выступ скалы, за которой виднелась старая гавань, где когда-то трудились мужчины, поблескивая потом.
«Смотри туда, вот Лестница Иакова», — сказал Эрни, повеселев. Здесь на скальном холме смело обосновалось гигантское фиговое дерево, спускаясь своими корнями на берег, далеко вниз.
«Много-много раз я стоял на вершине Лестницы Иакова и ждал своего отца, — сказал Эрни. — Ви дишь ступеньки, вырубленные в холме? Люди использовали эти корни как веревки, за которые цеплялись, а о ступеньки опирались, когда висели в воздухе и подтягивались наверх. Вот почему ее назвали Лестница Иакова».
Мы посмотрели вниз с холма на пятнистые изумрудные просторы моря, и я вспомнил этот рассказ из Книги Бытия, когда Иаков видит во сне лестницу, поднимающуюся в небеса, и ангелов, восходящих и нисходящих,
Эрни продолжает с горечью: «Мой отец был дьявол, а не человек. Все деньги он тратил на игру; играл в покер и в кости в доке, когда уходил с работы. Моя сестра Мерлин вот там, внизу, ждала его целый день, надеясь получить от него хоть несколько пенсов. Отца нашего звали Брат Джон».
Улыбаясь своим воспоминаниям, Эрни продолжает: «Но он был хитрец, Брат Джон. Он ускользал из толпы идущих с работы мужчин с деньгами в кармане. И был у Лестницы Иакова раньше, чем Мерлин могла его увидеть, и таким образом исчезал. И куда? Проводить остаток дня за игрой. Он пил ром и играл. Я видел его. Да, я видел его там, хотя Мерлин и не видела».
История отца Эрни не такая уж необычная на острове, где бедность разрушила семей больше, чем сердечные войны. На Ямайке живут одними надеждами, но рабочих мест всегда мало. Эрни, однако, не держит зла на отца, который не занимался его воспитанием; Брат Джон оставил его вместе с двумя сестрами и тремя братьями.
«Это случилось в один день, — объяснил он, — в один день мы лишились всего».
Вспоминая те далекие дни, когда он был ребенком, Эрни переключился на патву: «Сошелся он с ведьмой. Ведьмнным маслом она привораживала мужчин, масло то зовут „Ищи лучшее, приходи и оставайся”. Эта леди жила через дверь от нас, и однажды Брэда Джон ушел к ней. Собрал свои вещи и ушел за лучшим. Так и есть, дьявол забрал к себе Брэда Джона».
Он засмеялся и добавил: «Это сущая правда, потому что он был человек Джон Каноэ. Брат Джон играл одну из ролей Дьявола. Я, маленький мальчик, был Казначей Дьявола».
Джон Каноэ — дикий уличный танец, который разыгрывают перед Рождеством или на само Рождество на Ямайке. Основных ролей — шесть. Там есть Босун, неуклюжий толстяк-коротышка, охающий и ахающий, который смешит людей; Король и Королева, олицетворяющих фальшивое величие; Конь, одетый в костюм с головой пони, исполняющий галоп; Индус, очень важный; Полицейский, глупый, беспомощный, вечно доказывающий свою власть. Все эти люди танцуют и жестикулируют.
«Звездой Джон Каноэ был Дьявол, которого играл мой отец, Брат Джон». Эрни говорит, что Брат Джон слишком серьезно отнесся к своей роли; серьезнее, чем к своей жизни. Он так здорово играл свою роль, что со временем он вообще забыл, что это всего лишь роль.
«Отец мой, — заметил Эрни, — по-настоящему был Дьяволом. Да, он стал воплощением Дьявола. И ему уже больше не нужен стал его костюм».
Как-то раз, когда Брат Джон пришел домой с работы, женщина-колдунья, или женщина-вуду, пригласила его к себе на кухню на суп калалу. И в этот горячий перченый суп она подлила порцию своего приворотного масла. После этого он стал ее. Она знала это, и семья Эрни тоже это знала. Поэтому забота о семье полностью легла на плечи матери, у которой не было работы.
Дорога до Танк Лэйн, где Брат Джон бросил свою семью более тридцати лет назад, — это короткий, но крутой подъем до поворота в гавань Оракабесса. Земля там плодородная и красная как кровь. Деревья, растущие на ней, дают некоторое представление о рае земном: гвинеп, хлебное дерево, грейпфрутовое дерево, джун плум, бугенвиллиа, кротон, пименто. Воздух, сладкий от этих пахучих деревьев и влажной земли с привкусом кардамона, куда подмешиваются горько-сладкие запахи горящей где-то вдалеке палой листвы. Дворы все маленькие и чистые, выметенные до безукоризненного блеска патины. Домики, нарядные и опрятные, такие же, какие строились в викторианскую эпоху. На многих из них ржавые цинковые крыши и загоны, где петухи суетятся вокруг куриц со своими наставлениями. Лопающиеся от спелости плоды свисают с хлебного дерева, искрится ямайская вишня. Ветви, увешанные бананами, лениво поворачиваясь из стороны в сторону, словно некая жидкость, разбрасывают праздные тени, создавая иллюзию легкой жизни.
«Брат Джон оставил нас с этим, — говорит Эрни, переходя на английский. — Где-то между Дьяволом и глубоким голубым морем».
Мы посмеялись тому, как точно подошла сюда эта английская поговорка, но смех Эрни вскоре прошел:
«Ты уже не увидишь этих танцоров Джон Каноэ, каким они были во время моего отца. Все это прошло, как и банановые люди, и банановые песни, и шиллинги и пенсы поденной платы».
В XVIII столетии танцоры Джон Каноэ справляли праздник Ноев Потоп, выставляя над головами самодельный Ковчег. Сам Ковчег был символом разрушения и возрождения мира, мощное и возвышенное напоминание о древнем мифе из Библии и Кебра Нагаст.
Сегодня древний Ковчег все еще можно увидеть в городке Очо Райос на Ямайке. Старика, который несет его, все зовут «Дерево». Он шествует по главной улице, и голова и торс у него укрывает сказочный зеленый ковчег, свитый из ветвей, папоротников, гибискусов. Некоторые утверждают, что Дерево — это последний участник старинной группы, представлявшей эту пантомиму, где танцора, несущего Ковчег из цветов, звали Джок-О-1рин. На гравюрах XIX века этот танцор изображен несущим огромную копну пальмовых листьев, без сомнения олицетворяющую Соломонов Ковчег Завета, Ноев Ковчег и заставляющую вспомнить маскарадные пантомимы, представляемые на Рождество на Британских островах, которые на Ямайке сплавлены воедино.
Эрни достает полинявшую фотографию Брата Джона, которую держит за солнцезащитным щитком своего автомобиля. И вот он, Брат Джон: сюртук слишком мал для него, длинные руки свисают почти до колен. Он выглядит неловким и чувствует себя не в своей тарелке, как неудачник.
«Я рад, что у меня есть эта маленькая картинка, — говорит Эрни, улыбаясь. — Это все, что у меня осталось от Брата Джона».
Несмотря на все: страдания, которые выпали на долю его семье, оставшейся без отца, постоянную вопиющую бедность — Эрни говорит, что не потерял к отцу уважения.
«Он наставил меня на путь Растафари, — говорит он. — С того времени, как я впервые взял на себя ответственность, я стал раста. Я шел к своей вере тяжелым путем, через работу и страдание, с помощью старших, которые не были мне отцами. Но, даже издалека и не предлагая никакой помощи, Брат Джон высказывал неодобрение. Это заставляло меня еще крепче стоять за то, во что я верил. И это сделало меня мужчиной, справедливым человеком, раста. Он не пытался понять моей связи с Растафари. Напротив, когда я пришел к нему, он пытался накормить меня свининой и другой едой, чего мы, раста, не едим. Вот что сделало меня сильным — мое противостояние. И, конечно, укрепило мою любовь к нему». Эрни верит, что по-своему Брат Джон тоже любил его.
«А как иначе он бы доверил мне свой кошелек? Как бы он мог сделать меня своим казначеем, если бы не верил мне? Доверие, знаешь, и есть любовь. Да, Брат Джон любил своего сына Эрни. Благодарение и хвала Всемогущему за это».


Нет комментариев, но ты можешь быть первым

Получить комментарии в RSS

Оставьте комментарий